14. НАДЕЮСЬ И ВЕРЮ

14. НАДЕЮСЬ И ВЕРЮ Мне не мнится, что знанье могу предоставить, Чтоб исправить людей и на путь наставить. Гете В отличие от Фауста, я представляю себе, что мог бы преподать нечтотакое, что исправит людей и наставит их на путь. Эта мысль не кажетсямне слишком заносчивой. По крайней мере она менее заносчива, нежели об-ратная, - если та исходит не из убеждения, что сам не способен учить, аиз предположения, что эти люди не способны понять новое учение. Такоебывает лишь в чрезвычайных случаях, когда какой-нибудь гений опережаетсвое время на века. Если современники кого-то слушают и даже читают его книги, можно суверенностью утверждать, что это не гений. В лучшем случае он может потешить себя мыслью, что ему есть что ска-зать как раз по делу. Все, что может быть сказано, наилучшим образомдействует как раз тогда, когда говорящий своими новыми идеями лишьчуть-чуть опережает слушателей. Тогда они реагируют мыслью: На самомделе, я сам должен был догадаться! Так что здесь не самомнение - наобо-рот: я искренне убежден, что в ближайшем будущем очень многие, можетбыть даже большинство, все сказанное в этой книге о внутривидовой агрес-сии и об опасностях, вытекающих для человечества из ее нарушений, будутпринимать за самоочевидные и даже банальные истины. Когда я здесь вывожу следствия из содержания этой книги и, подобнодревнегреческим мудрецам, свожу их в практический устав поведения, - мненаверняка нужно больше опасаться упреков в банальности, нежели обосно-ванных возражений. После того что сказано в предыдущей главе о современ-ном положении человечества, предлагаемые меры защиты от грозящих опас-ностей покажутся жалкими. Однако это отнюдь не говорит против пра-вильности сказанного. Исследование редко приводит к драматическим пере-менам в мировых событиях; такие перемены возможны разве что в смыслеразрушения, поскольку новые открытия легко употребить во вред. Напротив,чтобы применить результаты исследований творчески и благотворно, требу-ется, как правило, не меньше остроумия и трудной кропотливой работы, чемдля того, чтобы их получить. Первое и самое очевидное правило высказано уже в познай себя - этотребование углубить понимание причин нашего собственного поведения. Нап-равления, в которых, по-видимому, будет развиваться прикладная этология,уже начинают определяться. Одно из них - это объективное физиологическоеисследование возможностей разрядки агрессии в ее первоначальных формахна эрзац-объекты; и мы уже сегодня знаем, что пустая бочка из-под карби-да - это не самый лучший вариант. Второе - это исследование так называемой сублимации методами психоа-нализа. Можно ожидать, что и эта человеческая форма катарсиса существен-но поможет ослабить напряженные агрессивные побуждения. Даже на сегодняшнем скромном уровне наши знания о природе агрессииимеют некоторую практическую ценность. Она состоит хотя бы в том, что мыуже можем с уверенностью сказать, что не получится. После всего того,что мы узнали об инстинктах вообще и об агрессии в частности, два прос-тейших способа управляться с агрессией оказываются совершенно безнадеж-ными. Во-первых, ее наверняка нельзя исключить, избавляя людей от разд-ражающих ситуаций; и, во-вторых, с ней нельзя совладать, навесив на нееморально-мотивированный запрет. Обе эти стратегии так же хороши, как за-тяжка предохранительного клапана на постоянно подогреваемом котле дляборьбы с избыточным давлением пара. Еще одно мероприятие, которое я считаю теоретически возможным, нокрайне нежелательным, состояло бы в попытке избавиться от агрессивногоинстинкта с помощью направленной евгеники. Мы знаем из предыдущей главы,что внутривидовая агрессия участвует в человеческой реакции воодушевле-ния, которое хотя и опасно, однако необходимо для достижения наивысшихцелей человечества. Мы знаем из главы о союзе, что агрессия у очень мно-гих животных - вероятно, так же и у человека - является необходимой сос-тавной частью личной дружбы. И наконец, в главе о Великом ПарламентеИнстинктов очень подробно показано, насколько сложно взаимодействие раз-личных побуждений. Если бы одно из них, причем одно из сильнейших, полностью исчезло -последствия были бы непредсказуемы. Мы не знаем, насколько важны все по-веденческие акты человека, в которых агрессия принимает участие как мо-тивирующий фактор; не знаем, сколько их всего. Я подозреваю, что оченьмного. Всякое начинание, в самом изначальном и широком смысле слова;самоуважение, без которого, пожалуй, исчезло бы все, что человек делаетс утра до вечера, начиная с ежедневного бритья и кончая наивысшими дос-тижениями в культуре и науке; все, что как-то связано с честолюбием, состремлением к положению, и многое, многое другое, столь же необходимое,- все это было бы, вероятно, потеряно с исчезновением агрессивных побуж-дений из жизни людей. Исчезла бы, наверное, даже очень важная и сугубочеловеческая способность - смеяться. Перечислению того, что не получится совершенно точно, я, к сожалению,могу противопоставить только такие мероприятия, успех которых мне всеголишь кажется возможным. Наиболее вероятен успех того катарсиса, который создается разрядкойагрессивности на эрзац-объект. Этим путем, как изложено в главе Союз,уже пошли и Великие Конструкторы, когда нужно было воспрепятствоватьборьбе между определенными индивидами. Кроме того, здесь есть основаниядля оптимизма и потому, что каждый человек, сколь-нибудь способный к са-монаблюдению, в состоянии намеренно переориентировать свою пробудившуюсяагрессию на подходящий эрзац-объект. Когда я - как рассказано в главе оспонтанности агрессии, - будучи в лагере для военнопленных, несмотря натяжелейшую полярную болезнь, не ударил своего друга, а расплющил пустуюжестянку из-под карбида, - это произошло наверняка лишь потому, что язнал симптомы инстинктивных напряжений. А когда моя тетушка, описанная в 7-й главе, была так непоколебимоуверена в безграничной испорченности своих горничных, - она упорствовалав своем заблуждении лишь потому, что ничего не знала о физиологическихпроцессах, о коих идет речь. Понимание причинных связей нашего собствен-ного поведения может предоставить нашему разуму и морали действительнуювозможность властно проникнуть туда, где категорический императив, пре-доставленный самому себе, безнадежно рушится. Переориентирование агрессии - это самый простой и самый надежный спо-соб обезвредить ее. Она довольствуется эрзац-объектами легче, чембольшинство других инстинктов, и находит в них полное удовлетворение.Уже древние греки знали понятие катарсиса, очищающей разрядки; а психоа-налитики прекрасно знают, какая масса похвальнейших поступков получаетстимулы из сублимированной агрессии и приносит добавочную пользу засчет ее уменьшения. Разумеется, сублимация - это отнюдь не только прос-тое переориентирование. Есть существенная разница между человеком, кото-рый бьет кулаком по столу вместо физиономии собеседника, - и другим, ко-торый гнев, не израсходованный на своего начальника, переплавляет в воо-душевляющие боевые статьи, призывающие к благороднейшим целям. Особой ритуализованной формой борьбы, развившейся в культурной жизнилюдей, является спорт. Как и филогенетически возникшие турнирные бои, онпредотвращает социально вредные проявления агрессии и одновременно под-держивает в состоянии готовности ее функцию сохранения вида. Однако кро-ме того, эта культурно-ритуализованная форма борьбы выполняет задачу,важность которой не с чем сравнить: она учит людей сознательному контро-лю, ответственной власти над своими инстинктивными боевыми реакциями.Рыцарственность спорта, которая сохраняется даже при сильных раздражени-ях, вызывающих агрессию, является важным культурным достижением челове-чества. Кроме того, спорт благотворен в том смысле, что создает возможностипоистине воодушевленного соперничества между над-индивидуальными сооб-ществами. Он не только открывает замечательный клапан для накопившейсяагрессии в ее более грубых, более индивидуальных и эгоистических прояв-лениях, но и позволяет полностью проявиться и израсходоваться ее болееспециализированной, сугубо коллективной форме. Борьба за иерархическоеположение внутри группы, общий и трудный бой за вдохновляющую цель, му-жественное преодоление серьезных опасностей, не считающаяся с собствен-ной жизнью взаимопомощь и т.д. - это поведенческие акты, которые в пре-дыстории человечества имели высокую селективную ценность. Под уже опи-санным воздействием внутривидового отбора их ценность постоянно возрас-тала; и до самого последнего времени это опасным образом вело к тому,что многие доблестные, но простодушные люди вовсе не считали войнучем-то, достойным отвращения. Поэтому великое счастье, что все этисклонности находят полное удовлетворение в тяжелых видах спорта, какальпинизм, подводный спорт и т.п. Поиски большего, максимально междуна-родного и максимально опасного соперничества являются, по мнению Эрикафон Хольста, главным мотивом космических полетов, которые именно поэтомупривлекают такой огромный общественный интерес Пусть бы так было ивпредь! Такое соперничество между нациями благотворно не только потому, чтодает возможность разрядки национальному воодушевлению; оно имеет еще дваследствия, уменьшающие опасность войны. Во-первых, оно создает личноезнакомство между людьми разных наций и партий; а во-вторых - объединяетлюдей тем, что они (в остальном имеющие очень мало общего) воодушевляют-ся одним и тем же идеалом. Эти две мощные силы противостоят агрессии, инам необходимо остановиться на том, каким образом они осуществляют своеблаготворное влияние и каким способом их можно активизировать. Из главы Союз мы уже знаем, что личное знакомство - это не толькопредпосылка сложных механизмов, тормозящих агрессию; оно уже само по се-бе способствует притуплению агрессивных побуждений. Анонимность значи-тельно облегчает прорывы агрессивности. Наивный человек испытывает чрез-вычайно пылкие чувства злобы, ярости по отношению к этим Иванам, этимфрицам, этим жидам, этим макаронникам... - т.е. к соседним народам,клички которых по возможности комбинируются с приставкой гады - . Такойчеловек может бушевать против них у себя за столом, но ему и в голову непридет даже простая невежливость, если он оказывается лицом к лицу спредставителем ненавистной национальности. Разумеется, демагог прекраснознает о тормозящем агрессивность действии личного знакомства и потомупоследовательно стремится предотвратить любые контакты между отдельнымилюдьми тех сообществ, в которых хочет сохранить настоящую взаимную враж-ду. И стратеги знают, насколько опасно любое братание между окопамидля боевого духа солдат. Я уже говорил, насколько высоко оцениваю практические знания демаго-гов в отношении инстинктивного поведения людей. И не могу предложить ни-чего лучшего, как перенять испытанные ими методы и использовать их длядостижения наших целей. Если дружба между индивидами враждебных нацийтак пагубна для национальной вражды, как это предполагают демагоги, -очевидно, не без веских оснований, - значит, мы должны делать все, чтобысодействовать индивидуальной дружбе. Ни один человек не может ненавидетьнарод, среди которого у него есть друзья. Нескольких выборочных проб такого рода бывает достаточно, чтобывозбудить справедливое недоверие к тем абстракциям, которые обычно сочи-няются о якобы типичных - и, разумеется, достойных ненависти - нацио-нальных особенностях этих русских, немцев или англичан. Насколько я знаю, мой друг Вальтер Роберт Корти был первым, ктопредпринял серьезную попытку затормозить межнациональную агрессию с по-мощью интернациональной дружбы. Он собрал в своем знаменитом детском се-ле в Трогене, в Швейцарии, молодежь всех нацональностей, какие толькосмог отыскать, и объединил ребят совместной жизнью. Вот бы ему последо-вателей с большим размахом! Третья мера, за которую можно и должно браться сразу же, чтобы пре-дотвратить пагубные проявления одного из благороднейших человеческихинстинктов, - это разумное и критическое овладение реакцией воодушевле-ния, о которой мы говорили в предыдущей главе. И здесь тоже нам незачемстесняться использовать опыт традиционной демагогии; то, что служило во-енному психозу, мы обратим на дело добра и мира. Как мы уже знаем, враздражающей ситуации, вызывающей воодушевление, присутствуют три неза-висимых друг от друга переменных фактора. Первый - нечто, в чем видятценность и что надо защищать; второй - враг, который этой ценности угро-жает; и третий - среда сообщников, с которой человек чувствует себя за-одно, когда поднимается на защиту угрожаемой ценности. К этому может до-бавиться и какой-нибудь вождь, призывающий к священной борьбе, ноэтот фактор менее важен. Мы говорили уже и о том, что эти роли в драме могут разыгрываться са-мыми различными фигурами; конкретными или абстрактными, одушевленнымиили нет. Как и у многих других инстинктивных реакций, прорывы воодушев-ления подчиняются так называемому правилу суммирования раздражении. Оногласит, что действие различных провоцирующих раздражении складываетсятак что слабость или даже отсутствие одного может быть компенсированоусиленным действием другого. Из этого следует, что подлинное воодушевле-ние возможно и только ради чего-то ценного; враждебность против действи-тельного или выдуманного противника не необходима. Функция воодушевления во многих отношениях сходна с функцией триум-фального крика у серых гусей и аналогично возникших реакций, которыесостоят из проявлений сильных социальных связей с товарищами и агрессиипо отношению к врагам. Я говорил в 11-й главе, что в случаях наименьшейспециализированности этого инстинктивного поведения - скажем, у цихлид,у пеганок - фигура врага еще необходима; но на более высокой ступениразвития - как у серых гусей - она уже не нужна, чтобы сохранять взаим-ную принадлежность и взаимодействие друзей. Я хотел бы думать и наде-яться, что реакция воодушевления у людей уже достигла такой же независи-мости от исходной агрессии, или по крайней мере собирается это сделать. Однако сегодня пугало врага еще является очень сильным средством де-магогов для создания единства и воодушевляющего чувства принадлежности;воинствующие религии все еще имеют наибольший политический успех. Потому - это отнюдь не легкая задача: нужно возбудить столь жесильное воодушевление массы людей ради мирного идеала, без помощи пуга-ла, как это удается поджигателям, у которых пугало есть. Очевидная на первый взгляд идея - использовать пугалом дьявола и поп-росту натравить людей на Зло - оказалась бы сомнительной даже слюдьми, высокоразвитыми духовно. Ведь зло - по определению - это нечто,несущее угрозу добру, т.е. чему-то такому, что ощущается ценностью. Нопоскольку для ученого наивысшую ценность представляет познание, он видитнаихудшее из всех зол во всем, что препятствует расширению познания. По-этому мне лично злой шепот агрессивного инстинкта рекомендовал бы видетьвоплощение враждебного начала в пренебрежении к естественно-научномуисследованию, особенно у противников эволюционной теории. И если бы яничего не знал о физиологии воодушевления - не знал бы, что оно требуетсвоего как рефлекс, - я мог бы начать религиозную войну со своими оппо-нентами. Так что какая бы то ни было персонификация зла недопустима. Од-нако и без нее воодушевление, объединяющее отдельные группы, может по-вести к вражде между ними - в том случае, если каждая из них выступаетза свой, четко очерченный идеал и только с ним себя идентифицирует (яупотребляю здесь это слово в обычном, не психоаналитическом смысле). Я.Холло с полным основанием указывал, что в наше время национальные иден-тификации очень опасны именно потому, что имеют такие четкие границы.Человек может чувствовать себя настоящим американцем в противополож-ность русскому - и наоборот. Если человеку знакомо множество ценностейи, воодушевляясь ими, он чувствует себя заодно со всеми людьми, которыхтак же, как и его, воодушевляет музыка, поэзия, красота природы, наука имногое другое, - он может реагировать незаторможенной боевой реакциейтолько на тех, кто не принимает участия ни в одной из этих групп. Зна-чит, нужно увеличивать количество таких возможностей идентификации, адля этого есть только один путь - улучшение общего образования молодежи.Исполненное любви отношение к человеческим ценностям невозможно без обу-чения и воспитания в школе и в родительском доме. Только они делают че-ловека человеком, и не без оснований определенный вид образования назы-вается гуманитарным: спасение могут принести ценности, которые кажутсядалекими от борьбы и от политики как небо от земли. При этом не необходимо, может быть даже и нежелательно, чтобы людиразных обществ, наций и партий воспитывались в стремлении к одним и темже идеалам. Даже незначительное совпадение взглядов на то, что именноявляется вдохновляющими ценностями, достойными защиты, может уменьшитьнациональную вражду и принести согласие. Эти ценности в отдельных случаях могут быть весьма специфическими. Я,например, уверен, что те люди по обе стороны великого занавеса, которыепосвятили свою жизнь великому делу покорения космоса, испытывают друг кдругу лишь глубочайшее уважение. Здесь каждая из сторон, конечно же,согласится, что и другая борется за подлинные ценности. В этом планекосмические полеты приносят великую пользу. Существуют однако два дела - еще более значительных и в подлинномсмысле общечеловеческих, - которые объединяют прежде разобщенные или да-же враждебные партии или народы общим воодушевлением ради одних и тех жецелей. Это - искусство и наука. Ценность их неоспорима; и даже самые от-чаянные демагоги ни разу еще не посмели объявить никчемным или выродив-шимся все искусство тех партий или народов, против которых они натрав-ливали своих адептов. Кроме того, музыка и изобразительное искусство незнают языковых барьеров - и уже потому призваны говорить людям с однойстороны занавеса, что служители добра и красоты живут и по другую егосторону. И как раз для выполнения этой задачи искусство должно оста-ваться аполитичным. Вполне оправданно безграничное отвращение, котороевызывает у нас тенденциозное искусство, подчиненное политике. Наука, так же как и искусство, представляет собой неоспоримую и са-мостоятельную ценность, независимую от партийной принадлежности тех лю-дей, которые ею занимаются. В отличие от искусства, она не является не-посредственно общедоступной и поэтому поначалу может связывать мостамиобщего воодушевления лишь нескольких человек; но зато их - очень прочно.Об относительной ценности произведений искусства можно иметь разные мне-ния, хотя и здесь подлинные ценности отличимы от ложных. В естественныхнауках эти слова имеют более узкий смысл: здесь подлинность или ложностьвысказывания определяются не мнением отдельных личностей, а результатамидальнейших исследований. На первый взгляд кажется безнадежным воодушевить широкие массы совре-менных людей абстрактной ценностью научной истины. Кажется, что это по-нятие слишком далеко от жизни, слишком бескровно, чтобы успешно конкури-ровать с той бутафорией воображаемой угрозы собственному сообществу ивоображаемого врага, которая всегда была в руках изощренных демагоговудобным ключом для высвобождения массового энтузиазма. Однако при бли-жайшем рассмотрении можно усомниться в этой пессимистической мысли. Впротивоположность той бутафории, истина - не фикция. Наука - это ведь нечто иное, как применение здравого человеческого разума; и далекой отжизни ее никак не назовешь. Гораздо легче говорить правду, чем ткать па-утину лжи, которая бы не разоблачила себя своей противоречивостью. Ведьправда, разум, здравый смысл - видны без всяких ухищрений. Больше любых других достижений культуры научная истина является кол-лективной собственностью всего человечества. Она является таковой пото-му, что не создана человеческим мозгом, как искусство или философия (хо-тя философия - это тоже поэзия, в высочайшем и благороднейшем смыслегреческого слова поiеГ'у, творить, создавать). Научная истина - этонечто такое, что человеческий мозг не сотворил, но отвоевал у окружающейвнесубъективной действительности. Поскольку эта действительность длявсех людей одна и та же, то и в научных исследованиях - со всех сторонлюбых политических занавесов - всегда, с надежным соответствием, обнару-живается одно и то же. Если исследователь хоть чуточку сфальсифицируетрезультаты в плане своих политических убеждений, - это может быть сдела-но бессознательно и с совершенно чистой совестью, - действительностьскажет на это нет: попытка практического применения таких результатовбудет безуспешна. На Востоке, например, одно время существовала школа,которая развивала учение о наследственности, утверждавшее наследованиеприобретенных признаков. Это делалось явно из политических соображений -можно только надеяться, что бессознательно, - и все, кто верил вединство научной истины, были весьма встревожены. Теперь о том утвержде-нии больше не вспоминают, мнения генетиков всего мира снова совпали.Это, конечно же, всего лишь маленькая победа, частичная; но это победаистины - и потому основание для высокого воодушевления. Многие жалуются на рассудочность нашего времени, на глубокий скепсиснашей молодежи. Но я надеюсь, даже убежден, что это - результат здоровойсамозащиты от искусственных идеалов, от воодушевляющей бутафории, в сетикоторой так прочно попадали люди, особенно молодые, в недавнем прошлом.Я полагаю, что как раз эту рассудочность и следует использовать для про-паганды таких истин, которые, столкнувшись с недоверием, могут быть до-казаны числом. Перед ним вынужден капитулировать любой скепсис. Наука -не мистерия и не черная магия, методика ее усвоения проста. Я полагаю,именно рассудочных скептиков можно воодушевить доказуемой истиной и всемтем, что она с собой несет. Совершенно определенно, что человек может воодушевиться абстрактнойистиной; но все-таки она остается суховатым, скучноватым идеалом, и по-тому хорошо, что для ее защиты можно привлечь другой поведенческий актчеловека - антагонистичный скуке смех. Он во многом подобен воодушевле-нию: и в своих особенностях, свойственных инстинктивному поведению, и всвоем эволюционном происхождении от агрессии, но главное - в своей соци-альной функции. Как воодушевление во имя одного и того же идеала, так исмех по одному и тому же поводу создает чувство братской общности. Спо-собность смеяться вместе - это не только предпосылка настоящей дружбы,но почти уже первый шаг к ее возникновению. Как мы знаем из главы При-вычка, церемония и волшебство, смех, вероятно, возник путем ритуализа-ции из переориентированного угрожающего жеста, в точности как триум-фальный крик гусей. Так же как триумфальный крик и воодушевление, смехне только создает общность его участников, но и направляет их агрессив-ность против постороннего. Если человек не может смеяться вместе с ос-тальными, он чувствует себя исключенным, даже если смех вовсе не направ-лен против него самого или вообще против чего бы то ни было. Если ко-го-то высмеивают, здесь еще более отчетливо выступают как агрессивнаясоставляющая смеха, так и его аналогия с определенной формой триум-фального крика. Но, однако, смех - это сугубо человеческий акт еще в большей степени,чем воодушевление. И формально и функционально он поднялся выше над уг-рожающей мимикой, которая еще содержится в обоих этих поведенческих ак-тах. В противоположность воодушевлению, даже при наивысшей интенсивностисмеха не возникает опасность, что исходная агрессия прорвется и поведетк нападению. Собаки, которые лают, иногда все-таки кусаются; но люди,которые смеются, не стреляют никогда! И хотя моторика смеха более спон-танна и инстинктивна, чем моторика воодушевления, - но вызывающие егомеханизмы более избирательны и лучше контролируются человеческим разу-мом. Смех не лишает критических способностей. Несмотря на все эти качества, смех - это серьезное оружие, котороеможет причинить много вреда, если незаслуженно бьет беззащитного. (Выс-меивать ребенка - преступление.) И все же надежный контроль разума поз-воляет обращаться с хохотом так, как с воодушевлением было бы крайнеопасно: оно слишком по-звериному серьезно. А смех можно сознательно ицеленаправленно обратить против врага. Этот враг - совершенно определен-ная форма лжи. В этом мире мало вещей, которые могут считаться заслужи-вающим уничтожения злом так определенно, как фикция какого-нибудь де-ла, искусственно созданного, чтобы вызывать почитание и воодушевление,- и мало таких, которые настолько смешны при их внезапном разоблачении.Когда искусственный пафос вдруг сваливается с присвоенных котурнов, ког-да пузырь чванства с треском лопается от укола юмора, - мы вправе без-раздельно отдаться освобождающему хохоту, который прекрасно вызываетсятакой внезапной разрядкой. Это одно из немногих инстинктивных действий человека, которое безого-ворочно одобряется категорическим самовопросом. Католический философ и писатель Г. К. Честертон высказал порази-тельную мысль, что религия будущего будет в значительной степени основа-на на более высокоразвитом, тонком юморе. Это, может быть, несколькопреувеличено, но я полагаю - позволю парадокс и себе, - что сегодня мыеще относимся к юмору недостаточно серьезно. Я полагаю, что он являетсяблаготворной силой, оказывающей мощную товарищескую поддержку от-ветственной морали - которая очень перегружена в наше время - и что этасила находится в процессе не только культурного развития, но и эволюци-онного роста. От изложения того, что я знаю, я постепенно перешел к описанию того,что считаю очень вероятным, и, наконец, - на последних страницах, - кисповеданию того, во что верю. Это позволено и ученому - верить. Коротко, я верю в победу Истины. Я верю, что знание природы и ее за-конов будет все больше и больше служить общему благу людей; более того,я убежден, что уже сегодня такое знание ведет к этому. Я верю, что воз-растающее знание даст человеку подлинные идеалы, а в равной степени воз-растающая сила юмора поможет ему высмеять ложные. Я верю, что они вместеуже сейчас способны направить отбор в желательном направлении. Многие людские качества, которые от палеолита и до самого недавнегопрошлого считались высочайшими добродетелями, многие девизы типа праваиль нет - моя страна, которые совсем недавно действовали в высшей сте-пени воодушевляюще, сегодня уже кажутся мыслящим людям опасными; а тем,кто наделен чувством юмора, - попросту комичными. Это должно действоватьблаготворно! Если у индейцев-юта, этого несчастнейшего из всех народов,принудительный отбор в течение немногих столетий привел к пагубной ги-пертрофии агрессивного инстинкта, то можно - не будучи чрезмерным опти-мистом - надеяться, что у культурных людей под влиянием нового вида от-бора этот инстинкт будет ослаблен до приемлемой степени. Я вовсе не думаю, что Великие Конструкторы эволюции решат проблемучеловечества таким образом, чтобы полностью ликвидировать его внутриви-довую агрессию. Это совершенно не соответствовало бы их проверенным методам. Если ка-кой-то инстинкт начинает в некоторых, вновь возникших условиях причинятьвред - он никогда не устраняется целиком; это означало бы отказ и отвсех его необходимых функций. Вместо того всегда создается какой-то тор-мозящий механизм, который - будучи приспособлен к новой ситуации - пре-дотвращает вредные проявления этого инстинкта. Поскольку в процессе эво-люции многих существ агрессия должна была быть заморожена, чтобы датьвозможность мирного взаимодействия двух или многих индивидов, - возниклиузы личной любви и дружбы, на которых построены и наши, человеческие об-щественные отношения. Вновь возникшие сегодня условия жизни человечествакатегорически требуют появления такого тормозящего механизма, которыйзапрещал бы проявления агрессии не только по отношению к нашим личнымдрузьям, но и по отношению ко всем людям вообще. Из этого вытекает самособой разумеющееся, словно у самой Природы заимствованное требование -любить всех братьев-людей, без оглядки на личности. Это требование неново, разумом мы понимаем его необходимость, чувством мы воспринимаемего возвышенную красоту, - но так уж мы устроены, что выполнить его неможем. Истинные, теплые чувства любви и дружбы мы в состоянии испытыватьлишь к отдельным людям; и самые благие наши намерения ничего здесь немогут изменить. Но Великие Конструкторы - могут. Я верю, что они это сделают, ибо ве-рю в силу человеческого разума, верю в силу отбора - и верю, что разумприведет в движение разумный отбор. Я верю, что наши потомки - не в та-ком уж далеком будущем - станут способны выполнять это величайшее ипрекраснейшее требование подлинной Человечности.